Деян Суджич: Архитектурный мир пытается сформулировать для себя новый манифест

28.11.2012, 14:00
posted in ,

Деян Суджич — директор Лондонского музея дизайна, участник пленарного заседания «Москва-2050: гиперсити или глобальная деревня?» на II Московском международном урбанистическом форуме, программной дирекцией которого является институт «Стрелка»

— В 2002 году вы были куратором Венецианской биеннале архитектуры, главной темой которой вы тогда назвали «Будущее». Что было будущим тогда и что такое будущее сегодня?

— Десять лет назад мир был на пике экономического бума. Любой архитектор, который хотел строить, имел такую возможность, а препятствий для экспериментов почти не было. Авангардная архитектура стала частью мейнстрима, а может, и наоборот — мейнстрим стал авангардным. Вот тогда я и выбрал будущее как тему для Биеннале. Вместо того чтобы просить архитекторов спекулировать на эту тему, или заставлять их делать инсталляции, я решил, что будет интересно просто отобрать проекты, которые тогда собирались построить. Они должны были показать, каким может быть мир будущего. Кроме того, это было время, когда гегемония Западной Европы, США и Японии в архитектуре подходила к концу. Это была первая Биеннале, на которой показали работы современных китайских архитекторов, и, я думаю, то, как современная архитектура меняет Китай. Биеннале открылась в первую годовщину падения башен Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Тогда казалось, что небоскребам как типологии пришел конец — люди стали бояться жить и работать в чем-то, что может быть такой удобной целью. Поэтому я попросил нескольких архитекторов спроектировать очень высокие небоскребы — и чтобы отдать дань памяти, и чтобы посмотреть, какими могут быть высокие здания будущего. А что мы видим сегодня? Мир стал совершенно другим. Небоскребы стали развиваться в направлении, которое указал телекомплекс CCTV, который бюро OMA построило в Пекине. А список Притцкеровских лауреатов пополнился архитектором из Китая. Что дальше? Что-то мне подсказывает, что сегодня архитектурный мир пытается сформулировать для себя новый манифест. Конечно, воспоминания об утопических мечтах, которые не сбылись, еще слишком свежи, чтобы всерьез верить в такие вещи. Но мы все-таки видим, что архитекторы снова заинтересовались теорией — будь то параметризм Патрика Шумахера или социальные идеи Алехандро Аравены.

— Сейчас архитекторы должны работать не только с отдельными объектами, зданиями, но и думать о городе в целом — больше, чем 50 лет назад. Значит ли это, что архитектура как профессия изменилась?

— Я сейчас участвую в работе над зданием, которое построили как раз ровно 50 лет назад, а теперь в нем Музей дизайна. И это заставило меня вспомнить, какими оптимистами были тогда архитекторы. Даже в 1962 году, когда был Кубинский кризис, верили в будущее — это было частью современного сознания. Сейчас процесс проектирования выглядит совершенно иначе, как с точки зрения методологии, так и с точки зрения техники. Но, конечно, многое осталось неизменным: это тщеславие и эгоизм, которые обязательно сопутствуют созданию монументов объектов. И идею, что архитектурный объект должен стать частью городского пространства, тоже не назовешь новой. Но проблем с архитектурными объектам даже больше, чем с монументами — ведь они занимают больше места. В том, чтобы управлять еще и урбанистическим процессом, скрывается общая для нашего мира опасность — опасность непредсказуемых последствий. Грузовые контейнеры придумали для того чтобы было легче грузить и выгружать. Так и вышло, но появились такие крупные корабли, что они не могли войти ни в один современный им порт, и решение этой проблемы сильно повлияло на города. Машина должна была дать возможность каждому с комфортом добраться до места назначения, а мы получили пробки и гигантские шоссе в городе. Интернет делали как систему коммуникации, которая смогла бы пережить ядерный удар, а привело это к появлению онлайн-торговли, которая сейчас меняет то, как устроены города во всем мире.

— А как меняется Лондон? Его часто приводят в пример, когда говорят об изменениях с помощью культуры. В тоже время, это сегодня очень космополитичный город — получается ли в мультикультуном обществе формировать цельный облик города?

— Любой успешный город формирует свою идентичность, свое лицо скорее опираясь на себя самого, чем на какой-то национальный характер. Можно причислять себя к лондонцам, даже если ты родился не в Британии. Быть британцем, или чувствовать себя англичанином (что вообще-то не одно и то же) — это уже сложнее, и связано скорее с процессом отсечения чего-то, чем включения во что-то. Что мне кажется интересным в Лондоне, что за последние 50 лет его мультикультурность стала очень важной. Такой же важной его частью, как в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, в Стамбуле — до падения Османской империи, или в Токио, который уже перестает быть таким этнически гомогенным. Но вообще со времен Александрии существовали города, в которых бок о бок жили разные сообщества. В которых можно было мирно сосуществовать, брать о города то, что нужно, и игнорировать то, что не нравится. Лондону всегда хорошо удавалось абсорбировать разные волны миграции. У нас есть, например, здание, которое было построено в XVII веке гугенотами — беженцами из Франции. Потом эта церковь стала синагогой для евреев, сбежавших из Российской империи от погромов. А теперь там мечеть. Вообще, у Лондона всегда была репутация города, который очень ориентирован на традицию, в котором не приветствуются резкие жесты в плане архитектуры. Но сейчас это не так, облик города сильно меняется — что-то похожее мы видим в Азии. С какой-то даже безжалостностью это происходит.