ИНТЕРВЬЮ с Фаршид Муссави

26.04.2013, 15:18
posted in

Фаршид Муссави — основатель бюро Farshid Moussavi Architecture. Недавно она приезжала в Москву, чтобы принять участие в конференции «Игра с архитектурой» в рамках форума «Дни КНАУФ», программным куратором которой стал Институт «Стрелка». В 2010-2011 годах Фаршид была директором студии «Проектирование» образовательной программы «Стрелки», а в июне 2011 года прочла публичную лекцию «Состояние дизайна» в рамках летней программы Института, и ее неординарный взгляд на взаимоотношение людей и пространств запомнились многим.

— Вы покинули Иран еще подростком, а юные и зрелые годы провели в Великобритании. Однако некоторые Ваши философские представления о чувственном восприятии пространства и его символизме, равно как и Ваш ярко выраженный интерес к орнаментам, похоже, уходят корнями в восточную концепцию восприятия архитектуры. У Вас не возникает ощущения, что внутри Вас живет некий внутренний голос — память крови, предки, многовековые традиции?

— Любопытно, что Вы так выразились, ведь моя семья уехала из Ирана, когда мне было четырнадцать, и с тех пор своим домом я всегда считала Англию. Еще мне довелось жить в Америке в течение нескольких лет, потом в Голландии, Японии и Италии. Недавно один искусствовед написал небольшую, но очень интересную статью о спроектированном нами музее в Кливленде, она называется «Купол неба». В статье он проводит аналогии с исламской архитектурой, и, признаться, сначала я чувствовала себя очень неуютно, потому что я вообще довольно чувствительно отношусь к вопросу о происхождении. Я долго находилась под влиянием самых разных культур, и это, по-моему, можно считать превосходным образованием. Осознанно или неосознанно, но все культуры так или иначе изменяют наше чувственное восприятие и формируют отношение к миру. Мы все постоянно развиваемся в различных направлениях. Мне больше нравится размышлять о себе и других людях именно в таком ключе, нежели думать о каких-то причинах, связанных с определенным моментом времени или местом действия. Другими словами, привязка к какому-либо определённому моменту в прошлом кажется мне довольно бесполезной. На мой взгляд, параллели, которые Вы проводите, — просто совпадение. Когда я уехала из Ирана, мне было четырнадцать, никакого архитектурного образования я не получала, и у меня были лишь самые поверхностные знания об истории исламского искусства и культуры. Думаю, что после нашего отъезда в Великобританию я соприкасалась с исламской культурой не больше, чем Вы. Но я согласна с тем, что существует определенная связь между дискурсом об аффекте и неизобразительными элементами исламского искусства. В исламском искусстве запрещена иносказательность, в нем геометрия всегда использовалась как средство создания абстрактных форм. Дискурс об аффекте также имеет дело с не-репрезентативностью и не-символичностью.

— То есть некая связь все же существует?

— Думаю, что совпадение есть, но только частичное, ведь дискурс об аффекте не обязательно должен быть связан с геометрией или упорядоченностью. Также аффект не обязательно является визуальным. Он может передаваться через саму структуру или звук. А исламское искусство и архитектура больше связаны со зрительными образами. Когда
пытаешься осмыслить геометрические модели и узоры исламского искусства, понимаешь, что в этой геометрии присутствует известная доля идеализма, потому что она вся построена на симметрии и повторении простых элементов. Но элемент никогда не может создать фигуру. Элемент не несет никакой информации о целом. Считаю мы можем больше не ограничивать себя жесткими правилами геометрии. Имея в своем распоряжении различные цифровые технологии, мы можем создавать гораздо более замысловатые структуры, порождать сложные отношения между частью и целым и ставить под сомнение ценность симметрии, безусловно, не превращая ее при этом в табу.

— Говоря об орнаментах, являются ли для Вас источником вдохновения древнеегипетские орнаменты?

— Под орнаментом мы привыкли понимать замысловатый узор, забывая о том, что в качестве орнамента может выступать и сам цвет. Вообще, функцию орнамента может выполнять любое средство, которое позволяет получать эстетическое впечатление от восприятия зданий. Например, в древнеегипетских пирамидах потолок красили в синий цвет, чтобы вызвать чувство безграничного неба и бесконечности пространства. И когда мы работали над проектом музея в Кливленде, мы тоже хотели добиться эффекта исчезновения потолка. Мы выбирали из множества оттенков синего, сделали много проб и макетов, но однажды один искусствовед спросил меня, знаю ли я про потолки в египетских гробницах, и я была поражена тем, как умело они использовали иллюзию полного исчезновения границ неба. Помните, Марсель Дюшан много работал с иллюзиями и превращениями. Я думаю, сила орнамента заключается в его способности воздействовать и изменять наше восприятие. Адольф Лоос полагал, что орнамент — это преступление, но я думаю, что роль орнамента для него играл белый цвет, с помощью которого он пытался изменить восприятие архитектуры того времени. Вообще, когда начинаешь размышлять о зданиях не как о части известной нам реальности, а как о возможности другой реальности, это затягивает. Архитектура именно потому может претендовать на интеллектуальную и политическую власть, что она может влиять на сам образ мышления людей и заставить их думать иначе.

— То есть архитектура, в таком случае, становится своего рода порталом?

— Именно.

— Вас не посещала мысль создания офлайн-музея сети Internet?

— Интересная мысль. Интернет способен создавать различного рода связи, в нем все постоянно меняется, и это невероятно увлекательный процесс. Проблема архитектуры, в отличие от интернета, как раз в том, что она застывает. Это происходит ровно в тот момент, когда здание построено. Затем во владение вступают обитатели и пользователи здания, время от времени они в нем что-то меняют. Но обычно в тот момент, когда заканчивается строительство, здание застывает и остается более или менее статичным. Поэтому создание концепции музея интернета стало бы весьма интригующей задачей.

— Должны ли некоторые объекты архитектуры оставаться полностью статичными на протяжении всего периода их существования?

— Вообще говоря, у меня нет какого-то особого мнения по поводу постоянства или временности предметов. Мне кажется, людям нужно и то, и другое. Я не уверена, что можно сохранить что-то совершенно неизменным в принципе, хотя бы потому, что меняется сама окружающая среда. Несколько лет назад я впервые поехала в Каир, и меня поразили новые постройки в двух шагах от пирамид. Я думала, что путь к пирамидам будет похож на паломничество, потребуется много времени и труда, чтобы до них добраться, а вокруг будет пустыня. Но всего в ста метрах от пирамид стоит домик, самый уродливый из тех, что мне приходилось видеть. Понятно, что раньше люди относились к пирамидам совсем не так, как сегодня. Восприятие пирамид людьми многократно менялось и продолжит меняться в будущем. Конечно, можно сохранять вещи неизменными и нетронутыми, но есть предел того, чем мы можем управлять, поскольку мир вокруг и внутри нас меняется. Поэтому я думаю, что сохранить предметы архитектуры абсолютно неизменными с течением времени невозможно.

— Есть мнение, что места, где все свободно, открыто и переменчиво, могут приводить к ограничению творческих способностей людей, а в агрессивной среде люди часто вынуждены проявлять максимум своих возможностей. Что Вы думаете по этому поводу?

— Архитектура сама по себе связана с ограничением и разграничением, а отнюдь не со свободой. Вы можете создавать различные варианты расположения границ, которые предполагают большую или меньшую свободу. Когда у вас нет стен, но есть хотя бы крыша — это уже разграничение пространства, которое делится на место под крышей и место вне ее пределов. Роль архитектуры заключается в ограничении и разграничении пространства различными способами, что дает людям возможность испытывать разные ощущения. Но нужно помнить, что у всех людей разные ценности и желания, поэтому и пространства тоже должны быть в достаточной степени гибкими.

— Вы производите впечатление очень сильного и уверенного в себе человека. Случается ли Вам чувствовать себя слабой? Бывает ли так, что Вы не понимаете, что делаете?

— Такое случается постоянно. Меня не покидает чувство тревоги: чем больше я узнаю, тем больше понимаю, как много я не знаю. Но это меня подбадривает, потому что дает импульс поскорее узнать что-то новое. Для меня в этом самое большое удовольствие от жизни. Уже около двадцати лет я преподаю. Однако в преподавании для меня есть что-то эгоистичное, потому что я продолжаю учиться сама. Возможно, поначалу это несколько сбивает с толку моих студентов, но мне кажется, в конце концов, они понимают, в чем дело. Если бы я просто учила их тому, что знаю и что в принципе и так уже известно, у них бы не возникало своих собственных вопросов. Я надеюсь, что мой подход заставляет их размышлять, что в конечном итоге более ценно, чем если бы они научились повторять пару профессиональных приемов, придуманных кем-то другим. Мне кажется, что теряться бывает полезно, чтобы начать задавать новые, лично для тебя важные вопросы. И нужно осознавать, что ты чего-то не знаешь, потому как это чувство помогает искать и думать.
Ведь однозначных решений не существует. Каждый учитель учит по-своему. Всё это совсем не просто, и я тоже не знаю исключительно верного решения.

— Приятно беседовать с человеком, который так верит в ценность исследования и у которого, при этом, нет под рукой единственно правильного решения.

— Надеюсь, что так.