О Москве: Pro et Contra

14.05.2013, 15:19
posted in

Вышел в свет специальный номер журнала «Pro et Contra», посвящённый Москве как физическому и социальному пространству

 


 

«Pro et Contra» – политологический журнал, учредителем которого является Фонд Карнеги за Международный Мир (Carnegie Endowment for International Реасе).

«Не всякая столица — самый большой город в стране, и не всякая — самый богатый, не все столичные города сосредоточивают в себе столько функций, сколько собрано в российской столице. Оттого что традиционная для России централизация по-прежнему остается важнейшей основой государственного управления и Кремль стремится держать под контролем остальную часть страны, развитие регионов искусственно сдерживается, а Москва обретает еще большую привлекательность» – отмечает во вступлении главный редактор журнала Мария Липман. Здесь же она говорит о том, что именно в Москве сформировались «несоветские» граждане страны и что «хотя в масштабах России «несоветские» москвичи составляют ничтожное меньшинство и даже в Москве их относительно немного, их вклад в российскую и особенно в столичную жизнь становится более ощутимым. И все более заметно противоречие между ними и политической системой, которая по-прежнему строится на доминировании государства над обществом и исключает существование автономных общественных сил».

Директор региональной программы Независимого института социальной политики, Наталья Зубаревич в статье «Рента столичного статуса» подробно рассматривает экономику города, обращая особое внимание агломерационные и рентные факторы. Говоря о последних, Зубарева обсуждает, в частности, ренту столичного статуса, которую рассматривает применительно к Москве как территориальную разновидность административной ренты, обязанную своим возникновением традиционной сверхцентрализацией управления, которая усиливается нынешними авторитарными политическими тенденциями. Зубарева показывает, что особая инвестиционная привлекательность Москвы – это миф: «В период экономического роста 2000-х доля столицы во всех инвестициях в РФ составляла 11—13%, в кризисном 2009-м она сократилась до 9%, а в 2010— 2011 годах — до 7—8%, то есть сравнялась с долей Москвы в населении России». Зубарева связывает это не с тем, что Москва не стала менее инвестиционно привлекательной, а с тем, что «сократились инвестиционные возможности столичного бюджета. До кризиса, в 2008-м, столичный бюджет обеспечивал 43% инвестиций в Москву (федеральный бюджет — еще 5 процентов). Вряд ли можно найти в мире какой-либо другой крупный столичный город (за исключением Астаны), в котором бюджетные инвестиции достигали бы почти половины всех инвестиций». Средства для этих инвестиций давали рентные доходы и контроль над московским стройкомплексом Зубарева рассматривает как «а эффективный способ приватизации рентных доходов с помощью «родственных» компаний». Зубарева также анализирует структуру доходов москвичей (самый большой разрыв между богатым и бедными по стране) и пишет о том, что парадоксальным, на первый взгляд, образом, «повышенная стоимость жизни в российской столице увеличивает масштабы бедности: хотя уровень бедности в Москве невысок (10% населения в 2010 году) и ниже среднего по стране (12,6%), более миллиона москвичей, по данным Росстата, имеют доходы ниже прожиточного минимума». При этом «доля граждан, получающих социальную поддержку из бюджета города, чрезвычайно высока — более трети жителей столицы».При этом в послекризисный период социальные обязательства города разными спрособами снижаются, в частности «доля расходов бюджета Москвы на ЖКХ сокращается (14,6% в январе—июле 2012-го по сравнению с 17,4% в 2010 году) <…>. Преимущества москвичей, долгое время получавших социальные кусочки от большого «рентного пирога» в виде финансирования значительной части расходов на ЖКУ из городского бюджета, надбавок к пенсиям и множества других социальных программ, исчезают на глазах». Зубарева полагает, что необходимо бороться с рентными сверхдоходами города, поскольку возникающая в том числе и благодаря им сверхцентрализация создает огромное количество проблем как на городском, так и на федеральном уровне. Вместе с тем она отмечает, что «наверху категорически не готовы поступаться системой сверхцентрализованного управления страной, ведь именно она обеспечивает возможности контроля и перераспределения нефтегазовой ренты. Что бы ни говорилось публично о децентрализации управления, дальше косметических мер дело не идет». Любые же попытки решить проблемы столичной агломерации только с помощью традиционных инструментов региональной и городской политики (развитие транспортной инфраструктуры, городское планирование, расширение территории и др.), но при сохранении сверхцентрализованного управления, обречены, по мнению Зубаревой, на провал. В заключение автор предлагает «дорожную карту» децентрализации.

Географы Алла Махрова, Татьяна Нефёдова и Андрей Трейвиш в статье «Московская агломерация и «Новая Москва»» задаются вопросом о том, можно ли направить растущую агломерацию, нигде не стесненную морем или горами, в каком-либо желаемом, наилучшем направлении? Авторы подробно разбирают устройство и особенности Московской Агломерации, обращая внимание на то, что Подмосковье сравнимо по многим показателям с Петербургом, занимая с 2005 г третье место по валовому региональному продукту (ВРП) после Москвы и Тюменской области, а по строительству жилья и вовсе стало лидером, обойдя в 2004 году Москву. Помимо прочего, авторы выделяют некоторые признаки Московской Агломерации: «моноцентризм, связанный с мощью и влиянием Москвы; полицентризм спутниковой зоны (наличие равных экономических центров и агломераций второго порядка); радиально-концентрическое и секторно-поясное устройство с резкими различиями центр — периферия, асимметрией западной и восточной частей; а также не вполне обычное для России развитие окраинных центров и ареалов в местах транспортных контактов с центрами соседних областей». Авторы не только предлагают подробный анализ экономических реалий московского региона, но и совершают экскурс в историю прежних планов по его развитию начиная с 2-х годов, сравнивая их с современными, появившимися после того, как «впервые после 1930 года, был объявлен международный конкурс на разработку проекта Концепции развития Московской агломерации». По мнению авторов, основными результатами практически всех проектов проекты «стали предложения по развитию присоединенного юго-западного сектора и реорганизации производственных территорий, расположенных в старых границах города. Проекты часто недоучитывали существующие диспропорции развития Москвы, ее пригородов (кроме юго-западных) и всей агломерации, например, между расселением людей и размещением мест приложения труда». Авторы видят здесь не вину разработчиков, а влияние двух системных проблем. Это «во-первых, жесткие условия конкурса, включая безальтернативность юго-западного направления развития Москвы. Во-вторых, номинальное участие властей в обсуждении предлагаемых проектов. При этом, если первое ограничение кто-то и мог преодолеть, то второе, связанное с ментальностью московских и российских властей, ставило команды в тупик».

Ольга Вендина (Институт Географии РАН) в статье «Архипелаг Москва» утверждает, что для понимания общих целей развития Москвы, «нужно хорошо представлять себе существующие различия, степень фрагментарности и контрастности городской социальной и пространственной среды и способы преодоления этой фрагментарности», в связи с чем предлагает рассмотреть Москву «как «архипелаг», состоящий из «островов» городских районов, объединенных общей функциональной инфраструктурой и разъединенных мировоззрением населения, его уровнем благосостояния и образом жизни». В частности, оказывается, что контраст Центр-Периферия в распределении рабочих мест в городе далеко не так велик, как это принято считать: «в действительности исторический центр столицы аккумулирует немногим более трети всех рабочих мест, сверхконцентрация наблюдается лишь в сфере государственного и бизнес-управления, финансов и деловых услуг (65—70%) <…>. В отличие от центра, занятого государственными учреждениями и крупным бизнесом, окраины — это царство торговли, среднего и малого бизнеса, которые особенно активно развивались в последнее двадцатилетие, отчего МКАД фактически превратился в главную торговую улицу Москвы». Другое общепринятое мнение, которое, по мнению автора недостаточно адекватно описывает московские реалии, – это общепринятое убеждение, что московская экономика носит постиндустриальный характер. Вендина пишет о том, что «хотя промышленность в Москве переживает не лучшие времена, в городе функционируют 1,1 тыс. промышленных предприятий, обеспечивающих 756 тыс. рабочих мест. Вклад индустрии в ВРП столицы — 18%, а в консолидированный бюджет города — 11 процентов. <…> В Москве существуют не просто индустриальные районы, такие как Люблино, Царицыно, Гольяново, Перово, Новогиреево, Очаково, Солнцево и другие, но и гипериндустриальные, где более 50 проц. рабочих мест сосредоточено в промышленности» (Капотня, – 85%, Бирюлёво Западное — 60,3%, Северное Медведково — 52%). Более 30% московских районов можно, по мнению автора, определить как «транзитные, переживающие процесс дезиндустриализации и являющиеся индустриально-сервисными или сервисно-индустриальными». Сервисной же структурой экономик обладают «районы северо-западного, западного и юго-западного административных округов столицы <…>. Здесь же находятся и наиболее привлекательные жилые кварталы, располагающие всей необходимой инфраструктурой». В полной же мере «сервисными и постиндустриальными могут быть названы лишь районы исторического центра города» – да и то, с оговорками. Всем необходимым критериям отвечают только Арбат и Хамовники, а также Тверской, Мещанский, Пресненский районы. Вендина анализирует не только структуру занятости, но выделяет острова московского архипелага и по другим параметрам – уровню образования и ценностям. Не забыт в статье и сложный вопрос о множественности московской идентичности: «для жителей Москвы характерно сложное сочетание городской (московской), страновой (российской и советской), наднациональной (европейской и мировой), узколокальной (район, квартал) и этнической идентичностей».

Социолог Алексей Левинсон в статье «Праздники позитивной солидарности» пытается ответить на вопрос о том, насколько «родным» для города было московское протестное движение и насколько далеки от народа или близки к народу оказались демонстранты? Левинсон, в частности, отмечает, что «российское общество принадлежит к довольно широкому классу социальных систем, где доминирующими являются законы взаимодействия центра и периферии. Если говорить о культурной стороне процесса, то классическая форма такого взаимодействия состоит в том, что центр распространяет на периферию импульсы в виде культурных инноваций. <…> Культурная роль пространства и времени в таком случае сводится к задержке, гашению и искажению сигнала. Социальная роль периферии, напротив, состоит в поддержке центра, снабжении его разнообразными ресурсами, в том числе человеческими». Однако в последние годы модель выглядела вот как: «система массовых коммуникаций, выстроенная наподобие паутины, рассылала из центра образцы <…> массовой культуры в виде примеров того, что надо слушать, думать, чувствовать (и соответственно, чего не слышать, не видеть, не думать и не чувствовать). <…> Путем рекламы благ и услуг, которые не станут доступными, Москва формировала то, что теперь и в центре, и на периферии гневно клеймят как «потребительское общество». Таким образом, по мнению Левинсона, центральные каналы «наряду с виноторговлей» держали страну «в состоянии неполной трезвости, неполной сознательности, частичной мобилизованности и частичной же расслабленности». В рамках этой модели Москва не выступала центром распространения культуры, пользуясь, однако, при этом ресурсной поддержкой регионов. Особо говорит Левинсон и о том, что «для сверхцентрализованных систем, к каким относится и политическая система РФ, характерно правило: законы строже соблюдаются в центре, строгость соблюдения падает по мере удаления от него. В нашем же случае нарушения законов, охраняющих, например, права и свободы граждан, вначале характерные для глуши и глубинки, там приобретшие статус де-факто разрешенных, ненаказуемых, берутся на вооружение, а затем эта практика применяется в центре». Автор анализирует образовательный уровень и уровень доходов участников протестных митингов и приходит к выводу о том, что первый имеет большее значение: отрыв в образовательном уровне у участников протестов выше, чем в уровне доходов (если отсчитывать от среднемосковского уровня). Левинсон говорит о том, что ««Москва не Россия», но модель России, усиливающая ее определенные параметры. В свою очередь, сообщества людей, собиравшиеся на митинги, могут быть рассмотрены как модели Москвы, московского социума, акцентирующие его особые (кто желает, может сказать — лучшие) черты. Например, Москва — образованный город России. Митинг — это «образованная Москва» в миниатюре, в живой модели». В статье выдвигается гипотеза о том, что хотя «обстоятельства появления и проявления протестного процесса, безусловно, политические, ибо связаны с проблематикой власти и характером политического режима в стране», а в ходе митингов «решались — и возможно, не были решены — определенные политические задачи, приобретен определенный (в том числе негативный) опыт политической борьбы», «политикой ситуация далеко не исчерпывается». Хотя «политический протест и общая эмоция гнева стали факторами негативной солидарности <…>, есть основания предполагать, что на митингах произошло интересное социально-психологическое явление: перерождение негативной солидарности в позитивную. Еще интереснее, что для многих участников на митингах 2012 года предмет этой солидарности перестал быть политическим — им стал сам город». В конце концов, Алексей Левинсон приходит к выводу о том, что «московское протестное движение органично вырастает из тела Москвы, подобно тому как Москва органично растет из тела России. Попытки физически или символически изолировать протест от Москвы, Москву от протеста, получаются потому не более осмысленными, чем отделить Москву от России, а Россию от Москвы».

Мы и так уже несколько злоупотребили объемом, так что упомянем еще только статью Станислава Львовского «Внутренние границы в пространстве потоков», посвященную рассмотрению внутренних границ Москвы (понятым в этом тексте чрезвычайно широко) и их социальной природы, а также рецензию Алексея Макаркина на давнюю, но оттого не менее интересную книгу Блэра Рубла «Вашингтонская U-стрит: Биография», вышедшую три года назад в издательстве Московской школы политических исследований.

*

Текст номера целиком доступен онлайн на сайте «Московского Центра Карнеги».