Станислав Львовский рассказывает о новых российских научных публикациях

12.02.2014, 12:07
posted in

Михаил Конинин. Закат в Новосибирске. Июль 2011

Михаил Конинин. Закат в Новосибирске. Июль 2011

Елена Трубина, Джейми Пек и Илья Калинин критикуют идеи Ричарда Флориды и преобразующую роль креативных индустрий. Руководитель исследовательского проекта Вышки, посвященного работе и досугу, Михаил Маяцкий задается вопросом, сможет ли цивилизация строиться на фундаменте не работы, а досуга. Оксана Запорожец приступает к изучению метропользователя и подземки с антропологической точки зрения.


• Как и было обещано в предыдущем выпуске, начнем с отечественных публикаций. Первым делом нужно упомянуть несколько текстов из нового номера «Неприкосновенного запаса», так или иначае имеющие отношение к «новой экономике», «креативному классу» и таким образом, нынешней постиндустриальной повестке городского планирования. Джейми Пек, профессор географического факультета Висконсинского университета в Мэдисоне (США), автор книг «Work-place» (1996) и «Workfare states» (2001), критикует идеи Ричарда Флориды в статье «Укол» креативности». «Сценарий креативности кодирует в себе привлекательное «экономическое воображаемое». Оно основано на наборе принципов, где культурное либертарианство соединяется с современными мотивами городского дизайна и неолиберальными экономическими императивами. Несомненно, в этом сценарии есть либеральные и даже прогрессивные моменты: в частности, Флорида открыто признает значение социальной диверсификации, искусства и культуры, говорит о положительном влиянии (столичных) городов. Но эти «розовые» мотивы вплетены в концепцию развития, которая по своей сути ориентирована на рынок (креативные города, акторы и активы всегда конкурируют) и индивидуализм (креативный субъект свободен и гедонистичен). Хотя тезис о креативности вызвал споры в консервативных кругах в связи с тем, что подчеркивает положительный вклад геев и лесбиянок в городскую жизнь, сам этот вклад оценивается в конечном счете по своей экономической функциональности и рассматривается просто как показатель благоприятного конкурентного климата. Точно так же коммодифицированы искусство и культура. Они – производительные активы и позитивные внешние эффекты креативного капитализма. Уличная жизнь и ее аутентичность так же подчинены (все нарастающей) конкуренции между городами. Какие бы социальные и либеральные элементы ни включались в сценарий креативности в качестве компенсаторных, он прекрасно работает в рамках современной realpolitik. Этот сценарий предлагает не требовательную в налоговом отношении благодушную концепцию развития, которая совместима с остро конкурентным городским пространством, переведенном в режим, свободный от социальной защиты», — пишет Пек.

И далее: «Несмотря на условную отсылку к неолиберальной системе ценностей, «укол» креативности имеет и собственное видение развития. Этот легкий для усвоения коктейль из культурного либерализма и экономической рациональности очень привлекателен для мэров, внешне склонных к левизне. Более того, дискурс креативности мобилизует, выражая новыми словами внешние конкурентные угрозы и четко определяя новые ответы, а также новые роли для творцов и бенефициаров расширенной сети городской политики. Этот дискурс создает новые «модели» городского развития, выделяя сущность успеха и превращая ее в набор экспортируемых политик и универсальных обоснований. Муниципальных политиков этот дискурс побуждает к тому, чтобы задуматься о новых формах скромных с точки зрения фискальной отдачи инвестиций в сторону предложения; инвестиций, главным образом нацеленных на экономически состоятельных жителей районов, где цены на недвижимость и так растут».

Thomas Leutard. Studying in Starbucks. 2011

Thomas Leutard. Studying in Starbucks. 2011

Критику слева продолжает здесь же Елена Трубина в статье ««Трамвай, полный Wi-Fi»: о рецепции идей Ричарда Флориды в России». Автор напоминает концепцию Питера Холла, сгруппировавшего города следующим образом: «1) центры художественных и культурных инноваций; 2) инновационные центры в сфере бизнеса и технологий; 3) города, успешно соединившие искусство и технологию для создания влиятельных направлений массовой культуры; 4) города социальных инноваций, которые отразились в их пространственной структуре (Рим, Нью-Йорк, Париж, Лос-Анджелес) и политике (Стокгольм и Лондон времен королевы Елизаветы)».

«Живя в современной России и оглядываясь вокруг в поисках хотя бы отдаленных эквивалентов этим вдохновляющим примерам», — пишет Трубина, — «скорее можно увидеть случаи не кооперации, но «службы», демонстрацию знаков лояльности патронам и спонсорам. А те варианты синтеза художественных практик и медиа-индустрии, которые нацелены на получение прибыли за счет создания и использования интеллектуальной собственности (то есть то, за чем закреплен сегодня термин «креативные индустрии»), в России, как правило, представляют собой именно примеры обмена лояльности на преференции, получаемые от правительства». Более детально трансформацию идей Флориды на отечественной почве Трубина описывает на примере проекта «Томск 3.0». Трубина отмечает, кроме того, что если Флорида писал о профессионалах, занятых в сфере информационных и телекоммуникационных технологий, финансах и бизнесе, то в России его термин соединился с индустрией сервиса (о чем свидетельствуют многочисленные «креативные продажи», «креативная доставка грузов», не говоря уже о «креативном дизайне ногтей»). Это помогло удержать позитивные ассоциации слова, не углубляясь в неприятные моменты: например, в то, что информационная, телекоммуникационная и другие хай-тек индустрии, составляющие ядро креативных городов, в нашей стране развиты крайне слабо». И далее: «В России риторический бум креативности помог закамуфлировать те факты, что, во-первых, национальная экономика сопоставима с американской пишь в области креативного дизайна ногтей. Во-вторых, что богатство России зависит от «неподвижных» природных ресурсов. А в-третьих, что есть только один город, который может успешно привлечь талантливых жителей (в значительной степени именно потому, что в нем сосредоточена вся рента от продажи нефти). То, что в течение десятилетий этот город пылесосом высасывает лучших профессионалов, служит сильным контрпримером идее Флориды, что любой город потенциально может стать процветающим. Критики Флориды непосредственно проблем неравномерности городского развития не касаются, но многие их аргументы связаны с избирательностью предлагаемого подхода, который отдает предпочтение нуждам «технопогически-богемного» сектора среднего класса за счет других слоев населения. Когда мы продумываем эти дебаты в российском контексте, мы видим, что в нашем случае актуализируется другой вид избирательности — связанный с крайне неравномерным распределением ресурсов».

В общем, перед нами на редкость трезвый (и отрезвляющий) текст, требующий отнестись к себе всерьез.

Алексей Клятов. Москва, 2009

Алексей Клятов. Москва, 2009

Наконец, Илья Калинин в статье «Индустриальный горизонт креативных индустрий», утверждает, что «то, что в Европе, США и Австралии возникло из необходимости смягчить последствия деиндустриализации, ничего радикально не меняя, в России используется как агрессивная стратегия, которую финансовый капитал в союзе с административной элитой задействует для публичной легитимации своих действий» и предлагает обратиться к опыту русского авангарда: «смысл того, что предлагал русский авангард, состоял в том, чтобы предъявить индустриальный труд как художественный проект. Смысл нового утопического послания креативных индустрий мог бы заключаться в том, чтобы предложить такой художественный проект, который состоял бы в организации обычного индустриального производства. Пусть те музеи современного искусства, что уже заняли пустующие заводские здания, остаются на месте. Но новые проекты по созданию креативных и музейных пространств состояли бы не в закрытии еще работающих производств, а в их организации. Пусть это называется «современное искусство», если так больше нравится женам олигархов. Пусть это называется «креативный кластер», если так больше нравится молодым дизайнерам и чиновникам средних лет. Пусть эти фабричные индустрии называются «креативными», если так больше нравится журналистам и публичным интеллектуалам, «молодым и не знающим покоя» (young and restless). Да, такой индустриальный проект креативных индустрий будет стоить дорого, дороже, чем деиндустриальный. Превратить, скажем, Пермский музей современного искусства, занявший здание закрывшегося речного вокзала, в работающий речной вокзал будет значительно труднее и дороже, нежели сделать из пустующего здания музей современного искусства. Но какой бы это мог быть музей! Музей индустриального прошлого и социального государства. С быстроходными кораблями на подводных крыльях. С доступными ценами на билеты. С ежедневными рейсами в села и районные центры, расположенные по берегам Камы, в которые теперь можно добраться только окольными автобусными путями или на собственном автомобиле. Сколько у такого музея было бы посетителей! И насколько более разнообразными были бы их возраст и хабитус, социальный статус и стилевые предпочтения».

• Некоторым образом продолжает тему рассказ об ииследовательском проекте НИУ ВШЭ «Труд, знание и досуг в постиндустриальном обществе» в январском номере журнала «Экономическая социология». «Граница между рабочим временем и свободным временем стала расплывчатой и проницаемой. До недавних пор иудео-христианская цивилизация видела залог искупления и избавления именно в труде. Теперь же работы становится мало, да «и та совсем не та». Типичной стала ситуация не пролетария, а прекария. Какой сценарий «экономии спасения» может предложить общество? Сможет ли цивилизация строиться на фундаменте уже не труда, но досуга? Особую амбивалентность обретает свободное время — время преодоления отчуждения и вместе с тем время потребления, а также сфера инвестиций мощных «индустрий досуга». Не становится ли оно по-своему продуктивным, а заодно и новым источником отчуждения? Как это влияет на конструирование субъективности? Как истолковывать новые феномены — сетевую солидарность, постоянное виртуальное взаимодействие, требования «пособия на существование», альтернативные экономические и экологические микропроекты? Расценивать их как маргинальные забавы или же как основу завтрашнего полиса и ойкоса? Политики на Западе регулярно обещают «реиндустриализацию», а в России — поворот от сырьевой к высокотехнологичной экономике. А какое будущее — в России и в мире — показывает барометр культурных практик?», — пишет руководиль проекта, профессор кафедры проектов в сфере культуры отделения культурологии Вышки Михаил Маяцкий. Среди разрабатывавшихся case studies есть, в том числе, и непосредсвенно относящиеся к урбанистике — «положение моногородов в современной России»; «особенности современных туристических практик»; «взаимодействие досуговых практик с автомобильной культурой» и т.д. Материал обзорный, но в нем много полезных ссылок (и имен). В этом же номере, кстати говоря, имеется любопытный текст П.А.Мартыненко и М.Я.Рощина «Структура потребления алкоголя как индикатор социальной группы в современных российских городах»

Philip Kalantzis Cope. Moscow metro. 2011

Philip Kalantzis Cope. Moscow metro. 2011

• Наконец, в открытый доступ выложен препринт работы Оксаны Запорожец «Открытие метропользователя: антропология городской подземки». «Этот текст – попытка реабилитации метрополитена как объекта исследования и городского феномена. Намечаемая в нем антропологическая перспектива определяет общее направление поиска и предлагает ряд категорий, с помощью которых возможно дальнейшее описание тайной и явной жизни городской подземки. Признание метропользователя ключевой фигурой будущих поисков основано на представлении о горожанах как неутомимых интерпретаторах, стихийно или намеренно создающих собственные способы и сценарии использования городского пространства», — говорит о своей работе автор. Текст очень любопытный, со множеством неожиданных наблюдений и нетривиальных выводов. Вот например, как Запорожец пишет об «изолированности» метрополитена: «Осваивая метро, горожане могут намеренно или случайно превращать его в единственную систему ориентирования, единственно возможную связку наземных пространств. В этом случае город минуется, «проезжается мимо». Он существует, скорее, как общая идея, нежели как пространство опытов. Незапланированный выход на поверхность рождает чувство потерянности. Он делает очевидной, возможно, временную, но остро переживаемую человеком неспособность ориентироваться в других пространственных координатах и знаковых системах. Можно вспомнить множество примеров, когда сбой привычных метромаршрутов обнаруживал неспособность к наземной ориентации. Существуют и менее радикальные примеры разрывов: у выходящего из метро и не знакомого с наземным пространством человека какое-то время уходит на перестройку оптики. Он продолжает по привычке цепляться взглядом за указатели направлений и названий, находящиеся неподалеку от метро и продолжающие создавать пространственные «коридоры», пока не без усилий и недовольств не переходит к более привычной городской навигации – по номерам домов, пространственным знакам, ответам прохожих».Отдельная глава посвящена телесному опыту: «Метро не только дробится на множество способов действий, навыков и знаний, но и соединяется «чувственной средой» (sensory environment) – ощущениями метропользователя. Закрытость пространства метро, ограничивающая движение воздуха, многократно усиливает воздействие запахов, температурных режимов, звуков. Фиксированное пространство подземки, наполненное потоками пассажиров, делает неизбежным соприкосновения и телесные контакты. Человеку все напоминает о его телесности: вынуждающее лавировать пространство, толчки или, напротив, вежливые маневры других пассажиров, необходимость адаптироваться к температурному режиму и многое другое. Все это превращает телесные опыты в одни из наиболее значимых и актуализируемых опытов метропользователей».