STRELKA PODCAST №2

30.04.2013, 09:26
posted in ,


Strelka Podcast на радио W-O-S: во втором выпуске студент «Стрелки» Филип Майер поговорил с Ваутером Ванстипхаутом, архитектурным историком и сооснователем исследовательского бюро Crimson Architectural Historians.

— Спасибо вам за лекцию. Это была скорее дискуссия, а не лекция.

— Я хотел объяснить кое-какие вещи об истории массовых беспорядков, потому что они провоцируют на определенные размышления.

— Вы говорили о политической важности архитектуры, а это действительно выкристаллизовывается в волнениях. Очень важно, что вы этим занимаетесь. Разрыв между политикой и архитектурой мне кажется нездоровым и разрушающим. Представление о том, что ты можешь дистанцироваться от политики — неправильное. Нужно четко понимать, что так это не работает. Можете немного поподробнее рассказать о том, о чем говорили вчера?

 

— Все началось в 2005 году после массовых беспорядков во французских пригородах, когда вокруг всех крупных городов преимущественно африканская и северо-африканская молодежь начала жечь машины своих соседей и драться с полицией. Они жили в этом изолированном пространстве, практически как в гетто. Когда беспорядки затронули столько городов, все журналисты и люди, формирующие общественное мнение, начали писать, что это — наследие Ле Корбюзье, всех, кто тогда занимался планированием городов, и вообще идей 20-30-х годов. Это писали хорошие журналисты из The New York Times, из голландских, французских и английских газет, а не какие-то странные оголтелые модернисты. Словом, архитектуру обвинили в том, что она лежала в основе этого глубокого разочарования и гнева. Естественно, что все архитекторы полностью отвергают эту идею и заявляют о своей невиновности. Я думаю, что это происходит по той причине, что они не могут представить, какой негативный эффект может производить архитектура на общество. Это кажется мне невероятно странным, учитывая, что все они принимают, что она может хорошо на него влиять. Если ты в теории можешь производить хороший эффект, то точно так же можешь производить дурной. Нельзя верить только в «хороший эффект» — это противоречит логике. Мы начали исследовать французские беспорядки и те, что развивались по похожему сценарию. То есть те, что были не столько акциями протеста, сколько внезапной вспышкой гнева жителей гетто, толчком к которой становилась полицейская жестокость. Была выбрана определенная модель и последовательность развития событий. Таким образом мы выявили некий тип беспорядков, который мы изучали в разных контекстах: в Лос-Анджелесе в 1992 году, в британских городах в конце 70-х – начале 80-х и в населенных беднотой центральных районах американских мегаполисов в конце 60-х. Они все были похожи друг на друга, но произошли в разных городских условиях. Это опровергает идею о том, что в подобных волнениях виновны модернистские архитекторы. Пространства этих городов прошли череду серьезных изменений, в которых и архитектура играла серьезную роль. Так от гипотезы о том, что все зависело от дизайна или от самого финального продукта, мы приходим к пониманию того, что архитектура была включена в определенный процесс: перемещение согласно генеральному плану большой группы населения из одной территории в другую, особенно бедного населения. Именно в этом передвижении мы нашли важную причину его фрустрации.

— Можете поподробнее рассказать про это переселение?

 

— Оно интересно еще и потому что в его основе всегда лежали лучшие побуждения, точнее смешение лучших побуждений с какими-то другими. Люди жили в очень плохих условиях: плохое жилье, высокий уровень бедности, отсутствие работы и прочее. Была идея, что если поменять материальные условия — дать жилье и поселить в районах, которые не так густонаселены, то это как-то приблизит не самое обеспеченное население к условиям жизни среднего класса. Не будем вступать в дискуссии о том, действительно ли это так, но факт в том, что все эти архитектурные идеи никогда не были поняты теми, на кого были ориентированы. Эти люди не поверили в архитектуру, приняв ее за декоративный элемент гигантской машины государственного контроля и крупных застройщиков. К ним пришли и выселили — все остальное было в их глазах просто отговоркой. Во Франции случилась интересная вещь — мы признали, что частично виновата архитектура, но это архитектура трансформации больших земельных участков. С 80-х эти участки пытались ликвидировать, говоря, что те проблемы, которые с этими участками есть, таким образом исчезнут. Но существовали архитекторы, застройщики и люди, занимавшиеся планированием, которые считали, что корень зла нужно искать не в земельных участках. Проблема лежала не только в переселении как таковом, но и в том, как архитекторы говорят или не говорят о своих замыслах. То есть в том, как они представляют свою роль и, наоборот, в том, как эту роль представляют себе люди, на которых архитекторы должны влиять. Восприятие это, конечно же, совершенно разное. Архитекторы думают, что они приходят на помощь, а те, к кому они на помощь идут, видят в них врагов.

— Пример того, как решается проблема перенаселения — коммуны амишей в центральной Европе. У них очень специфический способ вытеснения части жителей, когда коммуна слишком разрастается. Старейшины говорят, что настало время строить новую деревню. Жители мотивированы это делать, потому что в переселении существует элемент случайности — никто вообще-то не знает, кто в новой деревне будет жить. В последнюю ночь, когда она уже готова, все собираются и обсуждают вопросы формата «кого мы там будем разводить», затем устраивается лотерея. По ее итогам часть населения переезжает, и это происходит через час после того, как лотерея закончилась. Мне очень понравилась эта история: она демонстрирует возможный путь соучастия в преодолении негативного ощущения от переселения.

 

— Да, но сначала они устраивают дискуссию, а затем лотерею. И человек сразу знает, что может быть одним из тех, кто должен будет переехать. Это интересно, потому что означает, что все должны взять на себя ответственность, и ты никогда не должен принимать решения за кого-то еще.

— Ты мотивирован создать такую среду, в которой сам бы хотел жить. У вас нет подобных примеров?

 

— В Роттердаме я столкнулся с одним редким случаем. Небольшая группа людей проживает в маленьких домах, которые построили сразу после войны — они задумывались как временное жилье. Это маленькие, невысокие домики, вроде дачных. Сейчас уже сменилось несколько поколений их жителей, превратившихся в изолированную группу — в некую общину. Произошло это из-за специфики места, в котором эти дома были построены. Со временем дома стали разрушаться. Правительству нужно было их обновить, но поскольку люди жили там очень сплоченно, к ним отнеслись как к единому целому. И начались бесконечные консультации с жителями, чтобы выяснить, чем нужно заменить их дома. В этом случае это сработало, но только из-за исключительной природы этого места. Это бы никогда не сработало как общий принцип; на это бы не было денег, и внутри того пространства, с которым мы обычно работаем, общность формируется гораздо реже. Я думаю, что это — хороший пример. Внутри таких почти архаических сообществ люди всегда очень плотно связанны друг с другом, но в городской среде подобные вещи развиваются гораздо сложнее.

— Я читал вашу статью в последнем «Volume», где вы пишете, что существует некая идеологическая или даже религиозная надстройка, которая становится чем-то вроде зонта и оказывает влияние на проекты по переселению.

 

— Это вещи, которые сложно, если вообще возможно, повторить: в определенные моменты времени возникает некий общественный договор. Так в западной Европе и Англии планы послевоенного восстановления получили широкое общественное одобрение. Люди очень легко приняли, что оно может всех и каждого привести к лучшей жизни. Например, в это же время в Англии была создана Национальная служба здравоохранения. А в Голландии закончили работу над новой пенсионной программой. Это была эпоха, когда в государственные проекты верили. В такой период городское планирование тоже могло бы сработать. В последние двадцать лет в западной Европе правительство с одной стороны говорит: нам нужно вводить политику самоограничения, сокращать расходы на здравоохранение, люди должны отвечать за самих себя, надо все приватизировать. С другой стороны, они планируют большие проекты по полной реструктуризации домовладений. Как им могут в этой ситуации верить? Сразу начинают думать, что они просто хотят выгнать всех и построить там коммерчески выгодные загородные объекты. Так что все зависит от контекста.

— Можете рассказать об объединении Crimson Architectural Historians?

 

— Это офис, открытий около двадцати лет назад. Кажется, мы начали в 1994 году. Мы все историки архитектуры, а не архитекторы. В Голландии эта дисциплина относится к истории искусств. Мы академики, мы смотрим на вещи и пишем про них, можем работать в музеях, не только в университетах. Когда мы все выпустились, то выяснили, что у нас довольно депрессивное будущее. Тогда мы переехали в Роттердам — самый крупный портовый индустриальный город в Голландии, известный еще и как город архитекторов. У него почти мифологическое прошлое, потому что во Вторую мировую его почти полностью разбомбили, а потом отстроили заново. Он всегда нас привлекал своей современностью, постоянной изменчивостью и архитектурой. Так что мы переехали туда, чтобы заниматься историей архитектуры в городе без истории. Хотелось, чтобы это была какая-то живая дисциплина. Мы стали понимать историю не как что-то прошедшее, а как нечто, что все еще продолжается. Мы хотели не только размышлять над тем, что мы уже знаем и смотреть на то, что уже произошло — мы хотели, чтобы какие-то вещи случились в настоящем. В самом начале работы мы приняли участие в консультации по планированию нового города рядом с Утрехтом на шестьдесят-семьдесят тысяч человек. Мы всегда участвовали в выставках, писали книги, но наше практическое участие стало движением от исследовательской деятельности к помощи с дизайном и от дизайна к застройкам. Мы участвовали в крупном проекте по восстановлению старого Нового города рядом с Роттердамом — Hoogvliet. Все это называлось WiMBY! Project. Сейчас мы консультируем правительство, организуем выставки, в том числе международные, например, для венецианской Биеннале, преподаем. В общем, нет почти ничего, чем бы мы не занимались.

— Вы много говорили о проблемах, с которыми сталкиваешься, если начинаешь приводить свои идеи в исполнение, и о политической природе архитектуры. Как, по-вашему, должны работать архитекторы?

 

— Говорят, что «свобода» — это просто еще один синоним для «нечего терять», но наша свобода — это еще и отсутствие базовой дисциплины. Мы опираемся на историю архитектуры, но в том, как мы делаем вещи, мы не можем быть полностью свободными. Мы можем выбирать, мы не застреваем на одном способе работы, можем приспособить метод к конкретной задаче. Это очень полезно, но с другой стороны, сущность архитектуры — это строительство. Оно делает ее очень сильной, потенциально эффективной и моментально узнаваемой. И это нужно изобретать заново, потому что слабость архитектуры сейчас состоит в ее коммерциализации. Она заперта в системе финансовых спекуляций. В такой ситуации сложно делать какой-то политический выбор. Архитекторы зависят от непрерывного потока работы, а единственным его источником может быть только непрекращающееся развитие коммерческой недвижимости. Все обнаруживают себя внутри интересного парадокса: у хороших архитекторов есть идеи о том, как изменить ситуацию в лучшую сторону, но в это же время все зависят от того, чтобы вещи оставались ровно в таком положении, в каком они находятся сейчас. Например, OMA, которых я очень люблю и восхищаюсь всем, что они делают, играют с этими парадоксальными отношениями в открытой и интеллектуально привлекательной манере. Они занимаются проектами, которые в заявке выглядят как абсолютно коммерческая недвижимость, но параллельно OMA размышляют о том, каким мир должен быть. Есть мастерские, которые хотя бы говорят об этом, но в основном никто этим даже не занимается. Все просто строят коммерческую недвижимость, потом наступает экономический кризис и все начинают плакать, что больше нет работы. Вероятно, архитектура сейчас заботится и думает не о том, о чем нужно. Если бы она посмотрела на условия, в которых функционирует, более суровым взглядом, то могла бы найти возможные пути к изменениям. Я, например, был бы очень заинтересован в других типах финансирования — тех, которые позволят отходить от коммерческой застройки и находить другие возможности оплатить строительство здания, чем просто их продажа инвесторам. Есть две вещи, о которых архитекторы редко говорят — деньги и совместное демократическое принятие решений. Разговора о деньгах они не хотят, потому что это стыдно, а демократического принятия решений боятся, потому что если вынести проект на всеобщее обсуждение, то вокруг него начнутся спекуляции и попытки угодить всем сразу. Мне кажется, что деньги и принятие решений — это главные проблемы, которые нужно переосмыслить.

— Современную коммерческую архитектуру можно сравнить с ядерными отходами — мы их использовали, все это не очень хорошо, но нужно принять. Какое архитектурное наследие нам даст коммерческая застройка, как вы думаете?

 

— Ядерные отходы токсичны и могут приносить вред несколько тысяч лет. Давайте рассуждать в контексте этой метафоры. Многие здания в таких городах как Дубаи, Мадрид или Роттердам были построены на исходе бума коммерческой застройки, уже после кризиса. Инерция сохранялась какое-то время после кризиса, потому что жуткий голод строительного экстаза все еще ощущался и застройщиками, и представителями муниципалитетов. Последние хотели продать землю застройщикам, чтобы покрыть расходы на социальные службы. Этот механизм продолжал работать, а архитектура поставляла образы, смыслы и риторику прогресса и модернизма, а отчасти и футуризма, чтобы пропихнуть строительство зданий. На задворках многих городов, например, в Мадриде можно увидеть, что все эти гигантские здания, как жилые, так и офисные, сейчас пустуют. Муниципалитеты теперь банкроты и не понимают, что делать с ними: возможности провести дороги и инфраструктуру нет. У этих зданий, вероятно, была очень короткая жизнь в архитектурных журналах и даже после этого они никогда не были заселены и теперь стоят как монументы навсегда утраченным возможностям. Муниципалитеты не восприняли финансовый кризис как тревожный знак или возможность начать работать в ином ключе. Я искренне полагаю, что некоторые из зданий, которые сейчас вырастают в Роттердаме и были спроектирован в том числе архитекторами из OMA, играют странную роль. Знаете, есть такое выражение «кто не успел, тот опоздал», в данном случае можно скорее сказать «кто успел, тот все равно опоздал». Эти здания буквально токсичны. Их массовое строительство вызвало дефляцию цен на офисные пространства, что в свою очередь спровоцировало обрушение цен и на земли муниципалитетов — они упали как свинцовая гиря. Голландские муниципалитеты теперь тоже банкроты и больше не могут заботиться об общественном пространстве. Все страдают от того, что приходится ужиматься: расходы на культурно-рекреационное обустройство города резко сократили. Все это является следствием того, что во время строительного бума объекты создавались не для потребителей, а для спекуляций на рынке. Подобное происходило по всему миру, но в разных формах. Так что я думаю, что ядерные отходы —это хорошая метафора.