Русский ордер

26.06.2013, 11:40
posted in

Russkiy order cover

Фрагмент из эссе Максима Трудолюбова, посвященного связи различных периодов советской и российской архитектуры с меняющимися взглядами на природу социального порядка


 

Вскоре в издательстве Strelka Press выходят три очередные электронные книги: «Как устроена Россия» Владимира Каганского, «Великолепная двадцатка» Григория Ревзина и «Русский ордер» Максима Трудолюбова. Сегодня мы публикуем небольшой отрывок из последней, посвященный сталинской архитектуре – и связанным с ней социальным практикам.

СТАЛИНСКИЙ ОРДЕР

Сталинские дома могут притягивать внимание и нравиться, потому что в них много лишнего, странного, непропорционального — башен, лепнины и гигантских арок. О таком доме можно только мечтать. Архитекторы этих домов были готовы поспорить с человеческим масштабом и климатом, устраивая в центре Москвы просторные итальянские лоджии, на которых можно загорать. Эти дома как будто говорили каждому советскому гражданину, выбравшемуся из общежития и оказавшемуся в центре города: это место для особенных людей. Инженерия — для плебеев, архитектура — для патрициев: тот, кто живет здесь, возвышается над остальными. Даже климат в этих домах не такой, как у нас: у них — средиземноморское солнце, у нас — затянутое тучами небо и вечный холод.

Сталинский стиль возник, как только вождь осознал и смог донести до подчиненных новое содержание архитектуры. Теперь, когда новый социальный порядок был намечен, нужны были инструменты его удержания и укрепления. Тайная полиция, принудительный труд, общественные организации, созданные сверху, — это инструменты сдерживания и насилия. Нужна была и позитивная программа, в частности, привлекательная эстетика. Отсюда и кинофильмы, и литература, и эстетика жизни новой аристократии: величественные дома, увенчанные колоннами «сталинского ордера», сталинского порядка (ордер — это порядок). Эти высокие дома, властно заявляющие о незыблемости советской иерархии, построены в буквальном смысле «на зависть».

Слово «ордер» в советском употреблении получило еще насколько значений. Ордер на квартиру (вместе с пропиской, конечно) — это своеобразный титул на владение собственностью в стране, где нет собственности. Это очевидное возвращение к любимой Иваном Грозным практике наделения собственностью за службу. Ордера на квартиры в новых домах с башнями и колоннами государство вручало тем, кто высоко летал, тем, кто был знаменит, и, конечно, тем, кто руководил. О том, чтобы стать летчиком, генералом, артистом, можно было только мечтать. О профессиях других обитателей домов невозможно было даже мечтать — это были начальники, министры, депутаты и необходимые режиму специалисты — инженеры, художники, писатели, кинорежиссеры.

Ордер — это еще и документ, санкционирующий арест. Были случаи (Дом на набережной из этих случаев, конечно, самый знаменитый), когда вскоре после получения ордера на жилье следовал и ордер на арест. Власть могла дать человеку лицензию на частную жизнь за верную службу. Но власть сохраняла за собой право судить, насколько служба действительно верна. Если служба уже не считалась верной, то частной жизни больше не полагалось — только общественная, в лагере. Такой порядок, такой ордер.

У красивого, желанного, расположенного в хорошем месте жилья в России есть не только архитектурное, но и моральное измерение. Речь не о религиозных течениях или идеологиях, которые не признают собственности. И не о Руссо, который был уверен, что цивилизация с ее страстью к границам испортила человечество. Речь снова о собственности, увязанной со службой.

Осенью 1933 года Осип Мандельштам получил первое, и единственное, собственное жилье — квартиру в кооперативном писательском доме в Нащокинском переулке. Но оседлой жизни было отмерено ему немного: в мае 1934 года поэт был арестован в этой самой квартире. Как раз в этом случае за ордером на жилье последовал ордер на арест. Считается, что главной причиной были стихи о Сталине («Мы живем, под собою не чуя страны…»), но на допросах речь шла и о стихотворении, прямо связанном с квартирой в Нащокинском, — «Квартира тиха, как бумага…»

А стены проклятые тонки,
И некуда больше бежать —
А я как дурак на гребенке
Обязан кому-то играть…

Пайковые книги читаю,
Пеньковые речи ловлю,
И грозные баюшки-баю
Кулацкому баю пою.

Какой-нибудь изобразитель,
Чесатель колхозного льна,
Чернила и крови смеситель
Достоин такого рожна.

Какой-нибудь честный предатель,
Проваренный в чистках, как соль,
Жены и детей содержатель —
Такую ухлопает моль…

Надежда Мандельштам вспоминает, что появление этого стихотворения вызвано одним коротким разговором с Борисом Пастернаком. Пастернак зашел взглянуть на новую квартиру Мандельштамов и, уходя, сказал: «Ну вот, теперь и квартира есть — можно писать стихи». «О.М. был в ярости… По его глубокому убеждению, ничто не может помешать художнику сделать то, что он должен, и обратно — благополучие не служит стимулом к работе. Вокруг нас шла ожесточенная борьба за писательское пайковое благоустройство, и в этой борьбе квартира считалась главным призом. Несколько позже стали выдавать за заслуги и дачки… Слова Бориса Леонидовича попали в цель — О.М. проклял квартиру и предложил вернуть ее тем, для кого она предназначалась, — честным предателям» [1].

В чувствах поэта нет толстовского и вообще какого-либо философского неприятия собственности. Мандельштама вывело из себя напоминание о творчестве, поставленном в прямую зависимость от службы. Пастернак добродушно и, скорее всего, без всякой задней мысли говорил об устройстве быта, о доме как лучшем месте для работы. А Мандельштам услышал напоминание о том, что жилье не покупается, а выдается в лучшем случае за игру на гребенке, а в худшем — за предательство и смешение чернил и крови. «Проклятие квартире, — пишет Надежда Мандельштам, — не проповедь бездомности, а ужас перед той платой, которую за нее требовали» [2].

Эта особая цена, не выражаемая в денежном эквиваленте и требуемая государством в уплату за элементарные повседневные блага, — неотъемлемая составляющая всей организации советской жизни. Глубокая бесчеловечность советской власти заключалась не только в том, что она убивала и калечила людей физически. Она калечила морально. В программе партии такой цели записано не было, но партийное руководство, по сути, проводило политику морального унижения образованной и духовно независимой части общества. Компромисс, отказ от свободы творчества в искусстве и науке поощрялись благами, квартирами, едой, деньгами. Бескомпромиссность, творческая свобода, независимость наказывались материальными лишениями, арестами, смертью.

Само присутствие этого чудовищного выбора в повседневной жизни заставляет взглянуть на советскую жизнь особым образом. Любое проявление независимости, каждый отказ шагать в едином строю в советское время оплачены дорогой ценой. Те, кто шел на это, — великие люди, и их нужно помнить. Дилемма о сотрудничестве или несотрудничестве с властью была по-настоящему жестокой в сталинские времена, но и в более поздние годы выбор не был легким. Менялись только масштабы риска. За игру по правилам давали призы (впрочем, без гарантий) — то самое полное «пайковое благоустройство». За игру не по правилам можно было не просто лишиться пайка, а потерять профессию и жизнь. Выбор в пользу недеяния на родине или отъезда с родины (уже в брежневские времена, когда эмиграция стала возможной) был во многих случаях благородным и трагическим выбором. Мы не узнаем имен всех тех, кто не пошел на сделки, не реализовался и никак больше не дал о себе знать, отказавшись и от компромисса, и от собственного голоса.

Выжить, состояться жизненно и творчески, не запятнав себя предательством или другой низостью, было, наверное, высшим человеческим пилотажем тех времен. Но удавалось это единицам. Так что завидные «элитные» дома были населены людьми, заключавшими сделки с самими собой. Можно было завидовать их благополучию, а можно было и ужаснуться всему тому, через что или через кого им пришлось перешагнуть, чтобы стать «элитой».

У сталинской застройки, особенно у высотных домов, есть какая-то привлекательность, которую мне самому трудно себе объяснить. Возможно, это просто-напросто эстетическая привлекательность — наличие какого-то облика на фоне среды, где индивидуальность и выразительность были исключением. Вспомним, в начале мы говорили о том, что жизнь в построенных советскими инженерами многоэтажках была как будто бы лишена внешней стороны. Сама среда поощряла погружение в себя, в семейственность, спрятанную в одной из панельных ячеек.

Внешняя привлекательность «сталинского ордера» вызвана еще и тем, что в этих домах люди живут уже довольно долго. История этих домов и многих из тех, кто в них жил, тревожна и тяжела, но это история. И она, в отличие от дореволюционной истории, связи с которой порваны слишком давно, понятна большинству живущих сегодня. Притягательность нельзя создать одной только архитектурой. Нужны среда и история. Только эта история глубоко трагическая. «Элитные» дома — памятники не только архитектурным «излишествам», но и несвободе, возведенной в доблесть. Сервильность и предательство стали в этих домах башенками и ажурными решетками.

В 1960-е и 1970-е для обитателей высших этажей власти стали строить неприметные, но тоже очень хорошие дома. Все здесь имело значение — отказ от декора, большая площадь, «западная» планировка, подсобные помещения, даже камины и подземные гаражи. Высота этажа могла означать место в иерархии — есть известный дом в Гранатном переулке в Москве, где на одном из этажей, построенном специально для Брежнева, потолки выше, чем на всех остальных. Впрочем, заметить это можно, только если специально смотреть: удивительные преимущества номенклатурного жилья, в отличие от декора ампирных сталинских домов, не должны были бросаться в глаза.

Эти башенки, эта планировка, эти высокие потолки — украшение несвободы, которая вообще есть свойство любой условной собственности, то есть держания, обусловленного службой. Если жилье дается за работу, услуги или успехи, оно точно так же может быть и отнято. С точки зрения отношений собственности государство при большевиках, по сути, отыграло назад реформы предыдущих 150 лет и отменило все элементы права частной собственности, которые к моменту революции успели закрепиться. Земля, жилье и другие блага из собственности стали объектами держания — условного, то есть зависящего от решения властей.

Проведя ликвидацию права, власти ликвидировали и независимых действующих лиц. В деле уничтожения независимости советские вожди пошли, вероятно, даже дальше Ивана Грозного. Практически любые блага были превращены в привилегии или, если подойти поближе к Средневековью, в бенефиции. Любое благополучие стало пайковым. Так архитектура стала частью большого проекта, в котором жили советские люди.

*

[1] Мандельштам Н.Я. Воспоминания. М.: Книга, 1989. С. 140.
[2] Там же.